Дневники нейрохирурга: отрывок из новой книги Генри Марша

Дневники нейрохирурга: отрывок из новой книги Генри Марша

Генри Марш – британский хирург и писатель.

Он не боится признать: врачу крайне трудно быть честным, крайне болезненно говорить о своих ошибках.

Его новая книга “Ни солнце, ни смерть. Из дневника нейрохирурга”, которая выходит в Издательстве Старого Льва, – чрезвычайно личные мемуары, затрагивающие открытостью, мудростью и литературным мастерством.

Завершая свою почти сорокалетнюю врачебную карьеру, автор бестселлера “Истории о жизни, смерти и нейрохирургии” размышляет о смысле человеческого существования, о сути работы врача, трудностях профессии и о том, чем может обернуться отчаянное желание продлить пациенту жизнь любой ценой.

Генри Марш – замечательный собеседник: случаи из хирургической практики в Великобритании, Непале, Украине перемежаются яркими эпизодами из его детства и юности, незаурядными моментами профессионального становления и размышлениями о том, что действительно имеет значение.

УП.Культура публикует отрывок из этой книги, получается до львовского Форума издателей.

***

Как-то в июне 2014-го я очень разозлился и решил-таки уйти из своей больницы в Лондоне. Это произошло за четыре месяца до того, как я наткнулся на коттедж смотрителя шлюза. А уже через три дня после того, как вручил руководству заявление на увольнение, я был в Оксфорде, где мы с женой Кейт обитаем в выходные.

Бегал по пешеходной дорожке вдоль Темзы – выполнял ежедневные упражнения. И меня душила паника: что мне делать теперь, когда я уже не буду работать нейрохирургом и не будет чем занять свой мозг и отвлечь его от размышлений о будущем?

По этой же дорожке точь-в-точь в этом же месте я шел, правда, не бежал, много лет назад, когда страдал еще сильнее: тогда я отказался получать диплом Оксфордского университета в области политики, философии и экономики к величайшему сожалению и разочарованию моих родителей (когда они наконец узнали об этом).

Передвигаясь вдоль реки, я вдруг вспомнил молодую непалку с кистой в позвоночнике, через которую у женщины постепенно парализовало ноги. Я прооперировал ее два месяца назад. Киста оказалась цистицеркозом – это гельмінтозна инфекция, типичная для бедных стран, вроде Непала, но почти неслыханная в Англии.

Пациентка приходила в поликлинику за несколько дней до моего отъезда, чтобы поблагодарить меня за свое выздоровление – ей, как и большинству непалок, были свойственны почти идеальные благородные манеры.

И вот теперь я бежал – а было это поздним летом, Темза обмелела и ее темно-зеленое плесо казалось почти неподвижным, – вспомнил про ту женщину, а потом о Дэва – первого и величайшего непальского нейрохирурга, официально известного как профессор Упендра Девкота. Тридцать лет назад мы стажировались на хирургии здесь, в Лондоне, и стали добрыми приятелями.

“Ага! – подумал я. – Почему бы мне не поехать в Непал и не поработать с Девом? По крайней мере Гималаи увижу”.

Оба эти решения, разделенные расстоянием в сорок три года – отказ получать диплом и увольнения из больницы – спровоцированы женщинами.

В первом случае была значительно старше меня женщина, подруга семьи, в которую я страстно и совсем некстати влюбился. Тогда мне уже исполнился двадцать один, но я был еще очень незрелым и совершенно неопытным в плане секса, к тому же меня воспитывали в сдержанном и пуританском духе.

Теперь я понимаю, что она соблазнила меня, соблазнила одним-единственным страстным поцелуем – дальше этого у нас никогда не заходило. Она поцеловала меня и сразу по тому расплакалась.

Думаю, во мне ее привлекало сочетание интеллектуальной скороспелости и неуклюжести. Возможно, она подумала, что поможет мне преодолеть ту неловкость. А впоследствии, наверное, почувствовала стыд или смущение за мою страстную и поэтический ответ на ее поступок – те свои стихи я, однако, уже давно забыл и уничтожил.

И женщина умерла много лет назад, а я до сих пор стесняюсь того, что между нами произошло, даже несмотря на то, что благодаря нашему поцелуя я нашел смысл и цель своей жизни. Стал нейрохирургом.

В тот период мое несчастное и абсурдное любовь причиняла мне боли, которого я стеснялся и, который меня смущал. То любовь и чувство потери полностью меня поглотили. Я чувствовал себя так, будто в моей голове воюют две вражеские войска, и чтобы остановить их, мне хотелось покончить с жизнью.

Как компромиссный вариант я попробовал разбить рукой стекло в окне квартиры, что правила мне за студенческий берлогу и располагалась возле Темзы в Оксфорде. Но стекло не поддалось. Или скорее глубинной части меня хватило розважності не слишком усердствовать, чтобы его сокрушить.

Поскольку я был не способен воплотить свое горе в физическую боль, то решил попросту сбежать. Это решение пришло мне в голову, когда я шагал пешеходной дорожкой вдоль Темзы ранним утром 18 сентября 1971 года, не сумев, к счастью, навредить себе.

И дорожка – узенькая, летом суха и поросла травой, а зимой – грязная и калюжиста. Она тянется через Оксфорд и несмотря на Порт-Мідов – широкую затоплювану луку в северной части города.

Дом моего детства был всего в сотне ярдов оттуда. Я мог бы даже его увидеть, так уныло бредучи вдоль реки – местность была ужасно знакомой. А если бы прошел чуть дальше по узеньком мостике, который соединял реку с Оксфордским каналом, то наткнулся бы на коттедж смотрителя шлюза.

Однако, кажется, тогда я развернулся чуть раньше и подался назад, потому что уже принял свое решение. Старый смотритель, который в то время был молодым, уже жил там.

Я покинул университет из-за неразделенной любви, но одновременно это был бунт против собственного отца, глубоко убежденного в том, что учиться в Оксфорде или Кембридже – необходимо и почетно. И это его убеждение не подлежало никаким сомнениям.

До переезда в Лондон отец преподавал в Оксфорде. И он точно не заслужил такого от меня. Мятежная поведение глубоко заложена в естество многих девушек и парней, а мой отец, самый добрый из людей, отказался принять мое решение, хотя в свое время тоже взбунтовался против собственного отца.

Поэтому я оставил ожидаемый карьерный путь для работы операционным санитаром в больнице горного городка на севере от Ньюкасла. Надеялся, что увидев “настоящие” страдания других людей от физических недугов, я сам каким-то чудом зцілюся.

Став нейрохирургом, я положил жизнь на то, чтобы понять, что различия физических и психологических болезней обманчиво или же по крайней мере что болезни духа не менее реальны, чем болезни тела, а значит тоже заслуживают лечения.

Отец моей подруги, Джон Мод, был хирургом в той больнице, где я вознамерился работать, и, хотя он никогда раньше меня не видел, на просьбу дочери устроил меня на работу в своей операционной. Его поступок я считаю необычайным, как, кстати, и тот факт, что мой оксфордский колледж согласился принять меня обратно после года праздношатания.

Даже не представляю, какой бы была моя жизнь, если бы не доброта и поддержка людей, которые меня окружали.

Именно опыт работы санитаром и возможность видеть, как профессионалы выполняют операции, укрепили меня в стремлении стать хирургом.

Это решение созрело неожиданно во время разговора с моей сестрой Элизабет, профессиональной медсестрой, когда я вернулся на выходные в Лондон, а она как раз гладила вещи для всей семьи. Я пришел к ней, чтобы излить душу и долго жаловаться на свои несчастья. И вдруг – не помню, почему именно, – мне стало очевидно, что избавиться от этого всего я смогу, если буду изучать медицину и стану хирургом. Возможно, именно Элизабет подсказала мне это, кто знает.

Воскресным вечером я возвращался на поезде из Ньюкасла. Сидел в вагоне, смотрел на свое отражение в темном стекле окна и вдруг осознал, что жизнь вступило цели и смысла.

Однако пройдет еще девять лет, я получу квалификацию врача и только тогда открою всепоглощающую любовь своей жизни – практическую нейрохирургию. Я ни разу не пожалел о том своем решении и всегда чувствовал, что быть врачом – это большой дар.

И все же я не уверен, что сейчас выбрал бы медицину или нейрохирургию, если бы пришлось начинать карьеру сначала. Столько всего изменилось! Много сложнейших нейрохирургических операций – например, удаление мозговой аневризмы, – стали остаточными явлениями. Ведь теперь врачи подлежат управленческой бюрократии, которой сорок лет назад просто не существовало и которую мало волнуют реалии практической медицины.

Национальная служба здравоохранения Англии – институция, в которую я горячо верю, – страдает от хронической нехватки средств, поскольку правительство не решается признать перед избирателями, что им придется платить больше, если они хотят иметь первоклассную систему здравоохранения. Кроме того, перед человечеством встали значительно более острые проблемы, чем банальные болезни.

Вернувшись в Ньюкасл, я со своим только віднайденим смыслом будущего взялся читать первый выпуск журнала под названием “The Ecologist[1]“. Там было полно мрачных пророчеств относительно того, что произойдет с нашей планетой, если человеческая популяция и дальше будет разрастаться в геометрической прогрессии.

Поэтому я читал и рассуждал: если я стану врачом, чтобы исцелить себя через исцеление других, не потуратиму я в определенной степени собственному желанию? Существуют же, наверное, важнее, хоть и не такие эффектные, способы сделать этот мир лучше, чем просто взять и стать хирургом?

Меня так никогда до конца и не покинула мысль, что быть врачом – это такая себе моральная роскошь, которая легко разрушает самого врача. Ведь ему так легко стать самодовольным и высокомерным, почувствовать собственное превосходство над пациентами.

Через несколько недель, уже работая санитаром, я наблюдал за тем, как оперируют одного мужчину. Тот в порыве пьяной ярости умышленно бухнув рукой об окно, и разбитое стекло навсегда парализовало ее.

“Ни солнце, ни смерть. Из дневников нейрохирурга”

Автор: Генри Марш

Перевод: Екатерина Міхаліцина

Издательство Старого Льва

Заглавное фото Генри Марша: Philip Coburn/Daily Mirror

“The Ecologist” – “Эколог” (англ.).

radmin

Вы должны быть авторизованы, чтобы оставить комментарий.