Таня Малярчук: Когда хорошее и полезное входят в противоречие, предпочитаю хорошем

Таня Малярчук: Когда хорошее и полезное входят в противоречие, предпочитаю хорошем

Таня Малярчук – автор одного из самых обсуждаемых украинских художественных романов прошлого сезона, “Забвения”.

Эта история про украинского политика и публициста Вячеслава Липинского, о память историческую и личную, о поиске себя принесла писательнице награду Книга года ВВС – 2016. Вместе с тем, жюри премии “Литакцент года” присудило книге антинаграду “Золотая булька”.

Несмотря на бурные обсуждения книги и этих отличий, Малярчук в течение всего времени хранила молчание, отказываясь от интервью.

Единственной возможностью узнать о ее мысли в медийном поле оставались ее колонки.

Этим летом Малярчук заговорила – в конце июля она приняла участие в публичной беседе с литературным критикинею Анной Улюрою. Событие состоялось во время международного фестиваля » Месяц авторских чтений (МАЧ), который в третий раз прошел во Львове.

Во время разговора, которую занотовала УП.Культура, писательница рассказала о восприятии критики после романа “Забвение”, запланированную подростковую книжку, а еще о том, почему из нее вышла никудышная журналистка.

– Всему, что происходило вокруг моего последнего романа “Забвение”, я не отслеживала. Я перешла в состояние, когда меня мало интересует то, что происходит вокруг определенного факта, а интересует сам процесс.

Кроме того, в этом мире так много людей, и все они вдруг получили возможность говорить и комментировать. И ты можешь увидеть это повсюду.

Нет такого, что кто-то скажет: “Это хорошая книга” – и все в это поверили. Зато есть так, что кто-то скажет: “Это хорошая книга”, а второй с ним не согласится. Потом обязательно появятся люди, которые будут отрицать вторых, и люди, которые будут отрицать третьих.

И нет конца в этом. Нет правды.

– Но это же естественный процесс.

– Да. Но все это отслеживать, то можно сойти с ума. Я и так сумасшедшая достаточно.

– Сильно ли изменилось это восприятие от 2004 года? Тогда ты смотрела отзывы на свои книги? Было меньше плюрализма мнений?

– В то время было значительно меньше реакции на литературный процесс. Интернет не играл большой роли, а литературных газет, журналов можно было посчитать на пальцах.

В 2004 году, насколько я могу судить, потому что я была еще мала, литературный процесс был значительно тише. Информация действительно передавалась из уст в уста. Я не помню платформ, где происходили дискуссии.

Литература была похожа на хобби. То есть, необязательна. Авторы появлялись и исчезали. Занятия литературой не давало ощущение профессии. Сейчас же в украинской литературе больше профессионализма.

– У нас на МАЧі есть специальные гости из Грузии. У одного из них я поинтересовалась, есть ли у них профессиональные писатели. На что получила ответ: “Ты что?! У нас много людей, которые хорошо пишут”. В чем разница между профессиональными писателями и теми, кто хорошо пишет?

– Есть хорошие писатели, которые умеют хорошо писать. А те писатели, которые хорошо пишут постоянно, то есть не одну книгу, а много книг подряд – то эти писатели-профессионалы. Такая моя теория. (Улыбается)

– Но чтобы постоянно писать, нужно иметь стимул.

– Да. Стимул – это зарабатывание денег литературой.

– Когда ты осознала, что литература для тебя – это уже не хобби, а профессия?

– Наверное, тогда, когда начала регулярно получать доход от литературы.

– Ты работала журналисткой.

– Да, и тогда я не была профессиональной писательницей.

– То есть, когда ты бросила журналистику?

– Да. По крайней мере для меня это так. Есть другие авторы. Я верю, что есть люди, которые будут, как Кафка – известны после смерти. Но подавляющее большинство хороших книг писана тогда, когда у человека есть время. А также, когда у человека есть за что купить еду или отправиться в путешествие.

Она постоянно думает о деньгах и не должна работать журналистом 18 часов в сутки, как я когда-то. Ибо тогда каким способом ты можешь написать более длинный текст, чем, например, три строчки?

Почему в Украине сейчас развита поэзия (а у нас она прекрасная)? Потому что поэзию легче написать – не в энергетическом смысле, а в смысле времени. Потому что прозаический текст – это ежедневная работа. Имеешь ты настроение не имеешь. Настроение приходит обычно в процессе.

Я думаю, в Украине (если речь идет о зарабатывании денег) – это сложно. Я счастливый человек. Мне всегда везло на людей, которые мне помогали.

Не знаю, я отблагодарила судьбе за то, что она дала мне возможность писать. И я пишу достаточно хорошо – этого не могу судить. Но мне везет.

У меня есть своя комната, стол и компьютер. И три-четыре часа в день я могу писать.

– Ты говоришь, что не знаешь – пишешь хорошо или нет. Я не верю. Бывают же моменты, когда понимаешь: вот это сделано круто.

– Да. А потом кто-то приходит и говорит, что это полная фигня. И что? Тогда я раздавлена, не могу больше ни о чем думать.

В момент писания ты чувствуешь, что написано хорошо. Потому что человек чувствует, когда делает что-то хорошо. Когда она действительно здесь и теперь предана делу и не понимает, что происходит вокруг нее. Вот это и есть момент полной концентрации, определенная форма медитации.

А потом я читаю, что это, например, самое большое разочарование. И потом попадаю в ситуацию, когда перестаю верить себе. Забываю, как было хорошо, когда я это писала. Эти реакции вызывают у меня сомнения. Поэтому лучше всего – не читать, не реагировать.

Есть, конечно, позитивно-негативные отзывы, когда человек конструктивно критикует. Но однажды я прочитала, что написанный мной текст – “советский роман”. Тогда я два дня думала, о чем речь. И мне от этого было очень плохо.

Делая свою работу, нужно перестать ее оценивать как хорошее или плохое, реагировать на критику как хорошую или плохую. Потому что не имеет значения, кто критикует, имеет значение, что ты сделал, что ты отдал этому.

Я еще не достигла этого уровня – все равно падаю в пропасть уныния. Я не буддистка.

Фото: Наталья Белецкая

– Ты приростаєш к текстам, которые пишешь?

– Да.

– Трудно и долго отпускаешь?

– Трудно. Особенно, когда я создала свой прекрасный мир. Я написала небольшую подростковую книжку. Я надеюсь, она выйдет в этом году.

Это было серьезное желание – создать нереальный детализированный мир. И когда наконец я его создала – это было прекрасно. Я видела всех этих существ (людей там уже нет).

Этот мир меня настолько затянул, что последний раздел я не хотела писать три месяца. Я жила в этом мире.

– А каких героев ты создала?

– Почитаете. (Улыбается)

– Это первая твоя подростковая книжка.

– Не знаю, насколько были взрослыми мои предыдущие книги, но не было такой интенции написать детскую книжку.

– В твоих историях все герои кажутся очень реальными людьми. Например, продавщица пирожков из Мироновки. Она настолько живая, что не может не быть реальной.

– Потому что она реальная, но все вокруг нее в тексте – нереально.

– То есть, ты берешь человека и придумываешь ему историю?

– У меня был такой способ писания, когда я вырывала человека, вещь, феномен, образ, и вокруг него строила целый мир.

– Любишь в чужих головах копаться?

– Ну, не знаю. Сейчас я уже не так пишу.

– А бывало, что люди узнавали себя в книгах?

– Я очень надеюсь, что продавщица (в этой же книжке была и другая продавщица) себя не узнала.

– А те, которые узнавали?

– В моей жизни было только, что моя тетя себя узнала в тексте, который был написан не о ней. И она очень обиделась. Видимо, родители регулярно себя узнают, но они к этому уже привыкли.

Чем дальше я живу, тем больше придумываю, пишу не-правды. Правды художественной, но не той правды, которая происходит вокруг меня.

Я не пишу биографии и больше не буду этого делать. Потому что меня не интересует правда, реальность. Меня интересует процесс писания, а он никак не зависим от реальности.

Фото: Наталья Белецкая

– Мне вспомнилось интервью, записанное где-то лет десять назад, где ты пообещала, что напишешь альтернативную историю, детектив о барокко.

– Я даже несколько раз пыталась.

– Где детектив?

– Подожди еще. Мне 34 года.

– У тебя много ненаписанных текстов?

– Есть, но я о них забываю. А потом случайно в компьютере нахожу и думаю: “Боже, что это такое?” Но они при этом неплохие.

– А что нужно, чтобы забыть текст?

– У меня такая память, что я много забываю в своей жизни.

– Какой из этих текстов был продлен?

– Нет. Если я перестаю писать какой-то из текстов, то это означает, что он умер.

– Мы уже знаем, что ты отказываешься от биографий, что ты забываешь элементы, что отныне ты не будешь слушать и читать критику. А есть что-то, в чем ты абсолютно уверена, что ты никогда не начнешь об этом писать? Вот тебе 34, и ты точно знаешь – этого года, на данном этапе жизни ты никогда не начнешь писать об этом?

– Хороший вопрос, но на него нет хорошего ответа. Я могу написать все.

В последние дни писания романа “Забвение” я чувствовала такую силу в руках – мне казалось, что я могу написать этими руками что. Я была такая сильная и уверенная. Но это состояние также проходит.

Если бы вы сейчас мне сказали написать хотя бы одно предложение, я бы не смогла этого сделать. Я потеряла связи между словами.

– У меня есть вопрос, который интересует с 2004 года. В твоей первой книге есть две повести – “Троянда Адольфо” и “Эндшпиль для Лизы”. А книга называется “Эндшпиль Адольфо, или Роза для Лизы”…

– Это Тарас Прохасько придумал. Это не я виновата.

–…Это не ошибка?

– Нет. Были две разные повести, и я никак не могла придумать название к этой книге. Эти тексты нужно было объединить в одно название – и выбрать или одну, или другую. А Тарас предложил смешать их. И это очень подходило к форме, стилистике этих текстов. То есть это он виноват, а не я.

– В колонках ты делаешь что-то, чего нет в твоей прозе. Скажем, социальная проблематика: насилие в семье, создания национально-политической идентичности, проблемы осознания себя носителем культуры за рубежом. Это нечто иное, чем художественная литература. Почему возникает эта потребность – высказываться в публицистике?

– Это трудный вопрос. У меня такое впечатление, что не нужно писать колонки. Есть и так много комментаторов, которые значительно лучше разбираются в тематике и могут высказаться. И большинство времени я живу с этой мыслью.

С другой стороны, в какой-то момент кажется: а кто тогда сможет сказать, если не ты?! Все думают, что не надо ничего говорить, потому что есть другие люди. И тогда я себя заставляю.

Мне страшно писать такие вещи. Я не готова к публичным конфронтаций. Часто можно наблюдать: ты высказываешь свое мнение, а кто-то берет ее, и тебя вместе с ней, и публично линчует.

В личном разговоре мне кричали, что я – Путин, а позавчера мне кричали, что я – Бандера.

Но я понимаю, что есть константні вещи, которые никогда не будут релевантными, то есть относительными. Есть демократические ценности, права человека, и от них можно отталкиваться.

Потому что информация вокруг двойственная. Мне кажется, что нужно исходить из этих стабильных вещей. А стабильными являются права человека, независимо что творится в этой стране.

Пока сюда не пришли танки, единственное за что я готова бороться – это права человека.

– Рассказанная история всегда становится правдой?

– Очень часто – да. Самый банальный пример – слово “Гренландия”. Они увидели издалека зеленые деревья и подумали, что это зеленая земля. Так и назвали. При чем, что на берегу были только три дерева. Рассказали историю, и она стала правдой.

– Когда ты пишешь роман, тебе необязательно становиться в разговор с читателем. И когда пишешь колонку, живой разговор является частью жанра. И именно это тебя беспокоит в колонках?..

–…пожалуй.

– А у меня вопрос про ответственность за высказывание: они равнозначны в колонках и в художественном произведении? И что для тебя ответственность за сказанное?

– Примерно две недели назад я общалась с Владимиром Рафеєнком – прекрасный русскоязычный украинский автор из Донецка. Он сейчас в Вене на стипендии. И среди прочего Владимир сказал: главное в этом мире – действовать по совести. Совесть является последним показателем, хорошо ли это, или нет.

Я научилась сочиняя доверять себе и своей совести, нравственности или эстетическому чувству: что является хорошим, а что – нет. Иногда хорошее и полезное входят в противоречие – это правда, но тогда я предпочитаю хорошем. Вот это, пожалуй, мое отличие от людей, которые не пишут художественной прозы.

Мне важнее хорошая история, чем полезна. Поэтому я не стала журналистом, а стала писателем. Из меня никудышный журналист, потому что я допридумувала ради хорошей истории. Ощущение хорошего – это мой единственный критерий. И если я достигла его – мне больше ничего не нужно.

– Как сопротивляться искушению сделать героев счастливыми?

– Это, видимо, неинтересно. Я не верю в счастье. То есть, я не верю в то, что по нашему мнению, является счастьем. Не верю в то, что счастье является стабильным.

Счастье – это когда ты сконцентрирован, когда ты здесь и теперь. Когда ты полностью отдаешься. Даже когда ты страдаешь – это тоже счастье. Несчастье – быть марионеткой, потьмареною человеком, не управлять своей жизнью.

– То есть счастье – это когда ты осознаешь себя?

– Да, счастье – это ясное мышление. Его сложно достичь. Я его не достигла. До него невозможно дойти.

У меня была мечта. Правда, я начинаю думать: может это уже и не такая хорошая мечта – иметь дом. И я посчитала, что если я напишу книгу на немецком языке (а я уже это могу сделать), ее выдадут в немецком издательстве и купят 700 тысяч человек – то я смогу купить себе дом. Я даже думала так начать роман: “Я бы хотела купить себе дом…”.

Это может быть целью, но является ли это ценностью? Я могу быть абсолютно одинокой в этом доме и никому не нужной. Это же не будет счастья.

– Роман на немецком языке будет написан?

– Возможно. Я написала один немецкоязычный текст и выиграла одну австрийскую стипендию. Я и не надеялась, что мне удастся выиграть. Это то, о чем я говорила – мне повезло.

Мне интересно написать немецкоязычный текст. Но это другое дело – писать на другом языке. Для меня украинский, как бы я хорошо не знала немецкого, – материнская, и писание на немецком – это другой процесс.

В украинском языке я отдыхаю и наслаждаюсь, а в немецком я наслаждаюсь, но история куцая. Потому что я знаю, например, три слова для обозначения чего-то на немецком, в то время украинским этих вариантов может быть сто.

Поэтому в немецком тексте я должен говорить только по существу. Я должна понимать, что я хочу сказать. Ты же не всегда знаешь, что ты хочешь сказать.

Поверь, я писала много книг, не зная этого. Это понимание приходит со временем.

В конце концов, это одна из причин, почему я отказываюсь от интервью – если бы я знала, что хочу сказать, я бы это сказала, а не писала целый текст.

radmin

Вы должны быть авторизованы, чтобы оставить комментарий.