Юрий Винничук – о потерянном

Юрий Винничук – о потерянном

Предлагаем свежую публикацию колонки писателя из ивано-Франковска Юрия Винничука на портале Збруч.

В детстве я не слишком задумывался над тем, откуда взялись в Галиции русские. Когда я родился, они уже были среди нас. Их было полно везде – в садиках, школах, в магазинах, на различных служебных должностях, в частности в ОБХСС (Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности). Эти последние были примитивными взяточниками, которые устраивали ревизии исключительно с целью личного обогащения. Не отставали от них и работники горфинотдела, которые проверяли, не кто занимается частной практикой. Поскольку мой папа принимал пациентов дома, то раз в месяц должен их угощать обедом и выпивкой.

Было также немало евреев. Эти работали врачами, инженерами, в торговле, на базах, ниже рангом работали буфетниками и продавцами, продавали мороженое, соки и газированную воду. Они часто были пациентами моего отца, который им лечил зубы. Едва ли не каждый второй назывался Миша. Папа их различал следующим образом: Миша-газ-пузырь, Миша-шнуровки (это был такой очень известный станиславовский свірк, который имел свою маленькую лавочку на Советской, ныне Стрелецкая, и торговавшего причиндалами для обуви), Миша-пломбир.

В 1970-тех все они начали выезжать, спродуючи машины и квартиры. Уезжали даже те бедные Миши. Продавец «Пиво-воды» на Софиевке, легендарный «Вампададут», о котором сочиняли анекдоты, тоже уехал и писал в письмах одному из соседей, с которым сдружился: «Бодя, ты не представляешь, как здесь скучна. Я нігдє не работаю, но мне платят. А вєдь я не о такой жизни мєчтал».

Все евреи были русскоязычные. Их дети учились в русских классах. Правда, в этих классах много было школьников на -енко, -ук, -юк, но советская машинка перемалывала всех их на одинаковый фарш.

На улице Голубой в Станиславе, где я прожил первые семь лет, русские тоже уже были. Вместе с украинцами с Востока они заняли польские и украинские дома, чьи хозяева или уехали на Запад, или исчезли в неизвестных далях. Была и одна семья с той части Бессарабии, которая оказалась под румынами. Они странно разговаривали, но из всех странных слов запомнилось только «заяц».

Под номером 15 жил с семьей Иван Кузьмич, про которого говорили, что он «сидит на стакане», его жена и трое сыновей. Я не представлял себе, как можно сесть на стакан и не упасть, а ему как-то удавалось, хотя и изрядно заносило, когда он возвращался домой и кричал на всю улицу слова, которых я не понимал. Они поселились в старом польском доме и очень оперативно превратили его в конюшню. Соседи, которые жили на той улочке еще по Польше, рассказывали, что двор там было все в цветах, также росли прекрасные кусты роз, обильно родили райские яблочки.

Все это было уничтожено, вырублено и перекопанный. Мужицкая душа Кузьмича нашла другое применение для клочка земли – он засадил картошку. Но, сидя на стакане, ухаживать за картошкой было трудно, а жена – высокое сухоребре лентяйка – копаться в земле не желала. Так и картошка и сошла на нет. Ну, а потом уже все покрыли травы наклонные.

С теми ребятами я играл в прятки. А как-то зашел к ним в дом и увидел посреди комнаты кучку дерьма. Мама лежала в постели со всеми тремя парнями и что-то им рассказывала. Я едва не ступил в дерьмо, а они дружно захохотали.

Меня удивил беспорядок, который там царил, несмотря на то, что еще сохранились старые польские мебель. Но церата на столе была вся изрезана, стекла в креденсі почему-то выбиты, штор и занавесок на окнах не было. Под столом красовалось мусора, аккуратно занесено на кучку и заботливо накрыто шуфелькою.

Они были бедны, их лакомством был хлеб, помащений маслом и посыпанный солью. Однажды, когда я вышел на улицу с хлебом, помащеним жиром со шкварками, к@ц@пчуки вырвали мне его из рук и, хохоча, съели. Руки у них были заезженные, морды тоже. У наименьшего из носа текли сопли, и он их смачно втягивал, жвакуляючи, но те катились снова и снова. А они вырывали друг у друга хлеб, откусывали и передавали дальше.

Я со слезами пожаловался бабушке, а она помазала мне новый кусок и сказала: «Не печалься. Тот хлебец, который они у тебя забрали, ничто в сравнении с тем, что мы уже за них потеряли».

Больше бабушка в тот раз не захотела рассказывать, что мы уже потеряли из-за них. Об этом я узнал значительно позже.

В 1959-м мы переехали на Софиевку. Я помню, как бабушка с тоской смотрела на свой огородик, который приходилось покидать, так, словно там был закопан клад, но там не было клада, там были закопаны ее руки. На Софиевке так же в польских домах поселились освободители, а в одном доме даже китайцы. По крайней мере мы их называли китайцами, а парня – Китом.

Дети освободителей выделялись среди нас своей грубостью. Их родители были алкашами, часто совершенно запропалими. Впоследствии сыновья пошли по их следу – спились и рано умерли.

Кот был старше меня и сильнее, часто пытался совершить неприятность, ни с того ни с сего пнуть или дать подзатыльник. Я ему дать не мог, но как-то сказал, что когда он будет ко мне приставать, то Ибрагим его убьет. Ибрагим был моим охранником. Конечно, воображаемым, из сказок «Тысяча и одной ночи».

Того же дня пришла к нам его мать ругаться, что мы их именуем китайцами, а они же на самом деле бурят-монголы, и что я угрожал ее сыночка убить, и кто такой Ибрагим, потому что она собирается в милицию. А мой дедушка, который люто ненавидел китайцев после того, как едва спасся с российского большевистского плена, где его сторожили китайцы, ответил: «А мне насрать, что вы буряты. Фалюйте на свою Бурятщину и там хоть верблюдами называйтесь. А для нас вы китайцы».

И вскоре «китайцы» таки покинули нашу благословенную Софиевку.

Со временем руских в Станиславе становилось все меньше и меньше. Они вымирали значительно интенсивнее местных, спивались, болели, погибали при различных обстоятельствах. Большинство из ребят, что учились в параллельном русском классе, не дожили даже до пятидесяти.

Сейчас я упорядочиваю антологию, посвященную тому последнему этапу 1937-го года с Соловков до урочища Сандармох в Карелии, где было вистріляно цвет украинской интеллигенции, а среди них около трех десятков писателей – Валерьяна Пидмогильного, Николая Зерова, Павла Филиповича, Мирослава Ирчана, Валерьяна и Клима Полищук, Алексея Слисаренко, Григория Эпика, Юлиана Шпола, Василия Штангея, Марка Вороного, Михаила Лозинского, Леся Курбаса и других… в Течение пяти дней – 27 октября и 1– 4 ноября – были убиты 1111 узников.

В этом году исполняется 80 лет от этой даты.

Я читаю воспоминания тех, кому удалось вырваться из каторги после страшных издевательств и мук, и вспоминаю слова бабушки о тот кусок хлеба, который они у меня отобрали. Это действительно ничто в сравнении с тем, что мы уже потеряли.

radmin

Вы должны быть авторизованы, чтобы оставить комментарий.