Юрий Винничук: Ода депрессии

Юрий Винничук: Ода депрессии

Предлагаем свежую публикацию колонки писателя из ивано-Франковска Юрия Винничука на портале Збруч.

Появилась она только в ХХ веке, заменив меланхолию, которая внезапно исчезла в различных медицинских диагнозах, хотя меланхолия имеет значительно более широкий диапазон разновидностей, чем депрессия. С появлением депрессии вполне закономерно вигулькнули и антидепрессанты, на которых подсела большая часть Америки и Европы. А медленно это поветрие дошло и до нас. Подразумеваю собственно антидепрессанты.

Депрессия присуща людям умственного труда, или, скажем, интеллигенции. Или кто-то слышал о депрессивные состояния доярки, комбайнера или тракториста? Хотя, пожалуй, есть и исключения.

А отсюда неутешительный вывод для тех, кто был искренне возмущен репликой известного литературоведа о том, что чтобы не было депрессии, надо работать. Ибо так – труд действительно помогает в преодолении депрессии. Но тут уже зависит от силы воли.

Когда-то и я пережил депрессию и уныние. Не мог спать, мысли давили мозг. Книга выпадала из рук, читать не хотелось, фильмы надоели. А когда наконец сон зморював и я засыпал, то не хотелось просыпаться, я продолжал лежать с закрытыми глазами, пытаясь не отпустить сон.

Одной ночи я положил перед собой кучу исписанной бумаги с невикінченим романом, просмотрел отдельные страницы, чтобы вспомнить линию сюжета, и начал писать продолжение. Это давалось тяжело, потому на первых порах и писать не хотелось, но медленно писанина меня втягивало в себя, как водоворот, закручивала и не отпускала. И так, что я уже не мог от нее оторваться. Я жил ею.

И так вот с помощью писанины я выкарабкался из тисков депрессии довольно быстро, а чтобы она снова меня не схватила своими мацаками, нырнул в любовную авантюру с первой попавшейся девушкой. Которая, как потом выяснилось, находилась тоже в депрессии, и я для нее оказался тоже первым попавшимся антидепрессантом. Так мы себе ни в чем ни бывало антидепресували, пока нам не надоело. А позже не забывали друг друга благодарить за – «ну, ты знаешь, за что» – потому что слова «депрессия» мы не употребляли.

Но еще перед тем была собственно писанина, а перед писаниной – вино. Потому что, скажу вам, что нет на начальной стадии лучших антидепрессантов за щедрую порцию слез, активно запитих алкоголем. Именно в таком порядке – сначала ридаєте, шморгаєте носом, потом запиваєте. И важно здесь слезы не вытирать, пусть текут ручьями, и – это обязательное условие!!! – перед зеркалом. Зрелище незабываемое. Ридаєте и пьете, пьете и ридаєте.

А дальше, как получится – можно продолжать рыдать, а можно уже начать хохотать, и не забывать при этом непрерывно дискутировать.

С кем? И с собой же!

Слезы как-то в последнее время отошли в нас из моды. В XVIII столетии сентиментальные романы обязательно предусматривали слезы, тем более, если проходили коллективные чтения. Тут уже сдерживаться было неприлично. При этом интересно отметить, что прилюдно плакать через личное горе или неудачи считалось неприличным. А вот над «Страданиями юного Вертера» – пожалуйста.

И когда писателям не хватило растроганных слез знати, они обратили свое внимание на простой народ и угостили его романами, где слезы умиления вызвала сначала печальная судьба несчастной сиротки, а потом ее головокружительный взлет в объятия какого-нибудь графа, тем более, что, хоть и воспитана она была в хлеву, но все же и она имела отца графа.

Эмма Бовари плакала по любому случаю – когда расстроена и когда разгневанная, когда любовалась лунным сиянием и когда была раздражена, что ею не увлечены так, как она бы этого хотела.

В советское время женщины валило на индийской фильмы собственно чтобы выплакаться. После этого жизнь вокруг казалась значительно рожевішим.

Слезы відгравали коммуникативную роль, они объединяли и сближали. Как и в день смерти Сталина – тогда слезы вырастали до символического значения, становились знаком преданности коммунистическим идеалам и давали индульгенцию и билет в светлое будущее.

А еще депрессия очень полезна для того, кто пытается похудеть. И я худел. Утром съедал плястерок сыра и запивал чаем. В обед не ел ничего вообще, вечером к вину съедал еще два-три плястерки сыра. Мне этого вполне хватало. Вот думаю, не повторить ли? Только ведь нет такой причины, чтобы снова начать себя жалеть.

А писанина так затянула, что уже и за уши не оттащишь.

И я себе думаю, а что было бы с Франца Кафки, Леси Украинки, Вирджинии Вулф, Серена К’єркеґора, Марселя Пруста, Ольги Кобылянской, Сэмюэла Беккета, Эльфриды Елинек, если бы не депрессия?

То стоит ли с ней бороться? Ибо, если задуматься, то я с депрессией не боролся, я в ней купался, как купаются в бассейне с искусственным течением.

«Почему вы хотите исключить любую тревогу, любое горе, любую тоску из вашей жизни, если вы не знаете, как все они изменяют вас?» – спрашивал Райнер Мария Рильке в письме к другу молодого поэта.

Здесь намек на то, как тоска может влиять на творчество. В конце концов, подавляющее большинство любовной лирики посвящена именно разлуке, а не счастливой встрече. Прощание с любимой или любимым, осень, желтые листья, дождь за окном – все это атрибуты меланхолического состояния, который еще до ХХ века был модным и не считался болезнью.

ХХ столетия депрессию нарекло болезнью и начало с ней бороться неестественными средствами. А тем временем для творческого человека – это дар особой перейнятливості и богатства ассоциаций.

Конечно, с нашествием особых ощущений, которые не дано воспринять простому смертному, не так просто ізвладати. Вирджиния Вулф писала:

«Я чувствую себя так странно и непонятно. Кажется, будто вот-вот случится что-то холодное и ужасное, мне будет плохо, а кто-то будет хохотать. И я не смогу этому помешать, я беззащитна… страх и чувство собственной мализни завладевают мной, и я оказываюсь в пустоте… такие моменты ужасные».

Сильвия Платт страдала от беспричинного гнева.

«Я употребляю мужчин, как воздух», – пишет она.

Это напоминает мне записки Ивана Вагилевича: «Я принял ее, как принимают уринал (ночной горшок)», – так он высказался о проститутке, перед тем «употребив» кучу любовниц, одна из которых имела имя Сильвия.

«Я пустотелая. – Сильвия Платт описывает свое состояние на удивление похожими словами, что и Вирджиния Вулф. – Закрыв глаза, я вижу холодную, страшную, лживую пустоту. Я хочу наложить на себя руки, ни за что не отвечать, вернуться в темноту чрева. Я не знаю, кто я, куда направляюсь – а меня вынуждают найти ответ на эти мерзкие вопросы. Я-пучок разрозненных, никому не нужных нитей – эгоизма, смертельного страха».

Обе закончили самоубийством. Как и украинская писательница Надежда Кибальчич в 1914 году, делая перед тем две неудачные попытки и признаваясь, что «мрак и холод, которые меня окружают, не дают возможности высвободиться из удушающего чувства тоски и отчаяния».

Прочитав, как описывает свое депрессивное состояние американский писатель Уильям Стайрон, критикуя при этом слишком плоский срок, и то, как описали его Сильвия и Вирджиния, я вдруг задумался: а была ли у меня депрессия? Ни одного из описанных ими состояний я не пережил.

Тогда что это было? Меланхолия? Может, и большинство из нас воспринимает меланхолию за депрессию?

В любом случае, я выкарабкался из объятий меланхолической депрессии или депрессивной меланхолии исключительно благодаря работе, любви и вину. Чего и вам желаю.

radmin

Вы должны быть авторизованы, чтобы оставить комментарий.